Одна из функций этого мира — любовь, всеподавляющая, сформированная культурой, ожиданием, нашим трепетом перед жизнью, но многие в это не верят, так как у них не хватает свободы совести в это верить, ибо вера — способность к разгрузке, но не имея сил разгрузить весь мертвый багаж, скопившийся на сердце, утопаешь в дальнейших бессердечных обстоятельствах. Мотаясь между четырьмя квартирами с чемоданами, наполненными нечистыми шмотками и дневниками, я думал об этом и переживал, сжимая в гневе руки, кусая губы и взъерошивая, подобно сумасшедшему, волосы. Вспоминал слова моего друга-итальянца Эрманно, который всегда отличался потрясающим умением: быть галантным в любой ситуации. Он, в шарфе, остановившийся перед понравившейся ему девушкой и непринужденно делающий ей красивые комплименты. «Представь себе твою любовь, материализующуюся прямо сейчас и здесь в реального человека, которого ты так долго знал и чувствовал, что ты испытаешь?» Я представлял поминутно сменяющиеся образы, как в игре, которую переворачиваешь и видишь, как они сменяются на свою диаметральную противоположность. Гнев и нежность безжалостно сосали мои внутренности: то острие маленькой пилки для ногтей с нагнетающей силой кололо мои кишки, то кровь стыла в сосудах, то слабость и мягкость опутывали колени, что я готов был упасть, забыв обо всем и непременно проломить себе коленные чашечки, а то из лопаток, как сорняки, росли мощные и неповоротливые лебяжьи крылья. «Да, дорогой Эрманно, я готов взлететь, сдувая в воздухе, словно пушинки, мои перегруженные домашним скарбом чемоданы. Любовь так безжалостна и категорична, страдание этого мира никогда не рассосется. Теперь, точно больной СПИДом, я подвержен каждой заразе в этом желтом воздухе. Дунь в меня, я, согбенный от страдания, разобьюсь, как китай­ская фарфоровая кукла, на миллионы осколков. К сожалению, когда любишь, существует страшный момент осознания прямоты и честности перед собой: здесь и сейчас я мог бы любить этого человека со всеми его пробелами и черточками, однако не люблю, как могу, подобно, как другой мой друг — безуспешный гитарист — мог бы гениально играть на гитаре, так как он ее чувствует и знает всеми фибрами, но не играет, потому что злость, амбиции и бесчест­ность перед самим собой взяли в заложники его талант, так и я — любил бы, но не люблю, так как ненавижу самого себя за трусость и бесчестие и самообман». Почему у ангелов подрезанные крылья? Кто вымазал их в саже? Почему у меня даже вместо таких, хоть и дефектных, крыльев есть только чемоданы, которые мне некуда засунуть, потому что нет у меня ни кола, ни двора, ни любви, а только страдание и засуха, как у богооставленного существа, неспособного на комп­лимент, на подлизывание, на улыбку, на малейшее проявление удовольствия. Черный нож кромсает ладошку, до мозоли перетруженную кожаной ручкой чемодана, с которым еще мой прадед до революции ездил в Бессарабию. «Дорогой мой друг, я оставляю тебе страдания и ключи от моей квартиры, живи в ней сколько заблагорассудится и не серчай», — сжимаю во внутреннем кармане белого рваного дождевика последнюю записку.